Духовенство в 1812 году: страница 2 из 6

Публикатор: 
Опубликовано: 
25 февраля 2012

На пути своём от Вильны к Москве нашествие Наполеона захватило епархии: Могилёвскую, Минскую, Витебскую, Полоцкую, Смоленскую, Московскую. Только в первой французы застали архиерея на своём посту. И что же? Архиерей этот – Варлаам Шишацкий, архиепископ могилёвский и витебский, немедленно принимает присягу на подданство Наполеону, приводить к ней городские власти и население, его консистория рассылает присяжные листы во все места, занятые неприятелем, за обеднею он поминает «великодержавного государя императора французов и короля Италии, великого Наполеона и супругу его императрицу и королеву Марию-Луизу». Переход Варлаама на сторону Наполеона не только пассивный. В качестве нового французского гражданина, он обнаруживает весьма ретивую деятельность.

«При поставлении во священники и диаконы, поставляемые присягали не императору Александру, а Наполеону. За этим Варлаам особенно следил. Когда до него дошёл слух, будто бы могилёвский городской Воскресенской церкви священник Андрей Добровольский, 22 июля, по совершении литургии и молебствия, поминал государя и весь царствующий дом, то архиепископ приказал произвести о том строжайшее дознание. Добровольский дал подписку и даже привёл свидетелей, двух мещан, что этого не делал, но согласно повелению начальства, поминал Наполеона.

В день именин Наполеона и рождения его супруги были совершены в Могилёвском соборе и других церквах города торжественные богослужения, причём для наблюдения за тем, чтобы приказание архиепископа было исполнено, во все церкви были посланы его „надзиратели”. В соборе в оба эти дня священник Пиючевский говорил проповеди, сочинённые самим Варлаамом. В проповеди, между прочим, говорилось о вседействующем Промысле Божием с обращением к императору французов таких слов: “На ком более действует Всевышний Промысел, как не на великом Наполеоне? Предприятия его чрезвычайны, подвиги велики, дела пресловуты; события дальновидных его намерений приводят в удивление всю вселенную”» (Дубровин).

Таким образом приведено было к присяге Наполеону две трети духовенства в Могилёвской епархии, а в самом городе все поголовно без исключения. Любопытнее всего то, что сделано это было добровольно, без всякого вызова с французской стороны. «Ни сам Наполеон, ни маршал Даву не имели ни малейшей надобности требовать от архиепископа Варлаама со всем его духовенством, ни от католического даже духовенства, присяги» (Ср. ниже – с записками Климыча о пребывании французов в московском Девичьем монастыре). По словам Носовича, автора рукописных записок, бывших в руках у Дубровина, это была «проделка поляков». «Они сделали это для того, чтобы православные священники, поколебленные присягою, не внушали, подобно католическим ксендзам во время войны и безначалия, своим прихожанам восстать против помещиков латинского исповедания и истребить их до конца». В деле об измене Варлаама, возникшем по выходе французов из пределов России, агентом Наполеона выставляется «здешний каноник Маевский, который и бискупа своего номината совратил с пути истинного и обольстил архиепископа Варлаама» (Письмо архиеп.<ископа> Феофилакта Русанова к кн. А. Н. Голицыну, от 2 янв. 1813 г.).

История этой архиерейской измены тем страннее, что главным действующим в ней лицом явился не какой-нибудь корыстолюбивый и беспринципный авантюрист, для которого монашеские чётки только лестница к власти, деньгам и удовольствиям жизни, но 63-летний архиепископ, происхождением из крестьян, суровый аскет, молитвенник и книжник, всеми уважаемый за справедливость и строгие нравы и весьма нелюбимый по этой причине местными светским властями. Более того, в прошлом за Варлаамом осталось решительное доказательство его приверженности к России, – в 1799 году, будучи настоятелем Виленского Свято-Духова монастыря, он отказался дать присягу на верность польскому королю и Речи Посполитой (Чистович). Между тем, теперь он, будто бы, по уговору однажды уже упомянутого Маевского, подписал, вместе с католическим бискупом, конфедерацию Польши, от чего воздержались и ловко уклонились – даже из католического духовенства – иезуиты Полоцкой епархии и г. Орши.

Граф М. В. Толстой в своих воспоминаниях уверяет, со слов некоего Китовича, будто Варлаам был ростовщик, не выехал из Могилёва потому, что не успел собрать капиталов своих, розданных в обороты местным евреям, а, захваченный неприятелями, пленился «надеждою, что будет, по присоединении Белоруссии к новому Польскому королевству (восстановление которого ожидалось поляками) главным архипастырем православной церкви в Польше». Другие говорят, что его, с неизвестными целями, задержал в городе, покуда уже нельзя было выехать, – стало быть, подвёл нарочно, – враг его, губернатор, граф Д. А. Толстой. Наконец, по маловероятному рассказу Е. К. Арнольди («Русск.<ая> Ст.<арина>» 1889), Варлаам даже выехал из Могилёва, но был догнан французами и возвращён в город. Как бы то ни было, в конце концов всё равно: суть в том, что, когда русские власти и силы бежали из Могилёва, архиепископ Варлаам Шишацкий остался в Могилёве и оказался не только наполеоновцем, но и деятельным агентом Наполеона. Этот факт сам по себе настолько выразителен, что раскрашивать Варлаама ещё нарочно чёрными красками, приписывая ему особые личные пороки, излишне. Всё, что в этом последнем роде возводилось на Варлаама, слишком не похоже ни на его прошлое, ни на то, как отбывал он, по снятии с него епископского сана (29 июня 1813 года в Чернигове), тяжкое своё покаяние в Новгород-Северском Спасском монастыре. Он прожил ещё 8 лет «простым монахом, в тесной келье, под колокольнею, в качестве будто бы привратника и звонаря. Там он горько оплакивал свою несчастную долю и от слёз ослеп. После его смерти (1821) никто из монастырской братии не хотел жить в этой келье, считая её как будто проклятой». Всё это, конечно, не похоже ни на ростовщика, ни на простого человека, сохранившего какие-либо частные средства к жизни. Это – типический монах-узник на монастырском покаянии. Уж если искать совершенно частных причин тому обстоятельству, что Варлаам так неуклюже «застрял» в Могилёве, то гораздо более в характере этого угрюмого книжника-нелюдима другая могилёвская легенда, уверяющая, будто архиерей, влюблённый в свою великолепную библиотеку, приходил в отчаяние, что не может её увезти, и, в конце концов, оказался не в силах от неё уехать.

Вернее всего будет видеть в поступке Варлаама акт – так сказать – отчаяния в отечестве, которое он, как многие, в виду грозных Наполеоновых полчищ, преждевременно почёл бесповоротно погибшим. На следствии он показывал, что присягнул с целью «спасти паству от преследования, а храмы Господни от посрамления и разорения». Решимость эту Варлаам взял не одною своею волею, но посоветовавшись с членами консистории и генерал-майором Хоментовским. «Секретарь могилёвской консистории Демьянович уговаривал Варлаама не делать этого, указывая, что Франция ещё не завладела окончательно Белоруссией; что, если Белоруссия опять будет под державою российской, – говорил Демьянович, – нас тогда будут судить.

– Ты думаешь, – отвечал Варлаам, – что Россия будет благополучна?.. Пусть будет благополучна; я один тогда буду несчастен» (Дубровин).

Если таковы были намерения Варлаама, то он их, до известной степени, достиг. Вот как характеризует состояние его епархии следователь по его делу, член святейшего синода архиепископ рязанский Феофилакт Русанов:

«По Могилёвской епархии наше духовенство спаслось от нарушения верности к государю только в Витебской губернии, которая составляет не больше 5-й части епархии. Причиною сего полагается случившийся на то время там недостаток в расположенных к революции, каковых в Могилёвской, к несчастью, очень много нашлось. Могилёвская епархия разорена нравственно, но физически весьма сбережена. Французы, действительно, поступали в ней, как в своей земле. Они также щадили по каким-то причинам и Минскую епархию. Есть по местам значительные потери, но это там, где происходило сражение, или от личного поляков неудовольствия на какого-нибудь помещика, как сбылось сие над Могилёвским губернатором (т. е. Д. А. Толстым), коего деревни совершенно разграблены, однако ж не сожжены, за уход его из губернии, вслед за армиею покойного князя Багратиона».

«Смоленские жители, – прибавлял Феофилакт, – удивлялись, что из гнезда изменников (т. е. Могилёва) возвратился я невредим. Они перед поездкою не советовали пускаться туда без вооружённых проводников, но я положился на власть Божию».

Любопытно, что за всем тем, могилёвское духовенство за своё отступничество не пострадало сколько-либо значительно. Случилось буквально то, что Варлаам себе напророчил: он один расплатился за всех. С него сняли архиепископство и священство и заточили его в Новгород-Северском монастыре, Черниговской епархии, а «участвовавших в таковом же с ним преступлении священнослужителей» положено было, – по Высочайше утверждённому докладу Святейшего Синода, от 19 мая 1813 года, – лишь «привесть всех вновь к присяге на всеподданническую верность законному своему государю и разрешив священнослужение, кому оное было запрещено поручить потом очищение совести духовным их отцам, но таким, которые с ними в противозаконной присяге не участвовали». Хотя Феофилакт уверяет в своих докладах обер-прокурору Св. Синода князю А. Н. Голицыну, будто Варлаама «и прежде не любили, а теперь и светские и духовные восстали против него, иные для прикрытия своего вероломства, а другие из чистых побуждений», – однако по-видимому, старый архиерей имел в Могилёве своих защитников – и даже очень деятельных. Настолько, что Феофилакт серьёзно опасался за судьбу документов по процессу Варлаама: «Успокойте меня, – писал он Голицыну 16 января 1813 года, – дошли до вас бумаги мои? Я отдал их на почту с распискою; но после узнал, что и сам почтмейстер со своим помощником присягали на верность Наполеону. Взять же их с собою в Смоленск не отважился, для того, чтоб не отбили их у меня на дороге и с самим мною не сделали бы чего». Что касается обвинителей Варлаама, Феофилакт не скрывает, что многие из них усердствуют из личных целей. «В Могилёве ничто так меня не затрудняло, как упрямство преосвященного Варлаама, которого, для облегчения тамошней консистории, прошу покорнейше ваше сиятельство, или вызвать в С.-Петербург, или перевесть в другую какую-нибудь епархию». Таким образом, Варлаам, хотя и подследственный, не был ни под арестом, ни под запрещением, и даже имел полную возможность агитировать против Феофилакта. Последний хвалится Голицыну (2 января) тем, что только внезапно нагрянув, удалось ему захватить в могилёвской консистории обличающие измену бумаги – «и немало хитростей было употреблено, чтоб выманить их из моей канцелярии». От вызова архиерея в Петербург или перевода в другую епархию до предполагаемого лишения сана, конечно, тоже ещё далеко. Эта мягкость или нерешительность следовательских действий объясняется следующими строками в том же (от 2 января) письме Феофилакта:

«По гражданской части все следы закрыты, и гражданский губернатор граф Толстой, зная совершенно, кто был изменником, поневоле продолжает служить с ними. Великий соблазн, ежели по духовной только части присягавшие на верность чудовищу, восприимут мзду свою, а светские останутся в службе наряду с истинными верноподданными».

Значит, удовольствовались минимумом того, что должны были и хотели сделать, как максимумом того, что оказались в состоянии сделать, по смутному и враждебному настроению окраины.

Примечательно и то, что обряд снятия с Варлаама епископского сана решено было произвести не в Могилёве, где было бы ему естественно и внушительно быть – по месту преступления, – а в Чернигове. Очевидно, боялись какого-либо скандала со стороны могилёвских сочувственников Варлаама. Форма позорного обряда была предписана свершавшему его, черниговскому архиепископу Михаилу, с мельчайшими подробностями: «когда архиепископ Варлаам доставлен к нему будет, в то время по сношению с гражданским губернатором, назнача день, собрать в кафедральный собор монастырских настоятелей и городское духовенство, а потом, введя в оный его, архиепископа, в полном архиерейском облачении и поставя посреди церкви, объявить прочтением чрез консисторского секретаря высочайше конфирмованный доклад, а по объявлении, сняв с него чрез ключаря с протодьяконом всё архиерейское облачение со знаками ордена св. Анны 1 ст. и возложа приличное монаху одеяние, обязать подпискою, чтобы он отныне впредь не токмо архиереем, но ниже иеромонахом отнюдь ни под каким видом ни письменно, ни словесно не именовался и не писался». Для архиепископа Михаила Черниговского, быть может, обряд этот был тоже уроком и испытанием, так как он был масон, и Ростопчин, – голос ультрапатриотической партии Тверского двора в. кн. Екатерины Павловны – доносил на него царю даже, как на иллюмината-мартиниста. «Обратите внимание, Государь, – пишет он Александру от 13 ноября 1812 года, – что Черниговский архиепископ Михаил предан мартинистам и что они всячески будут стараться, чтоб он был назначен на московскую кафедру».

Из всех загадочных и зыбких фигур, которыми история Отечественной войны изобилует в гораздо большей степени, чем в XIX веке, принято было учить и предполагать, архиепископ Варлаам Шишацкий – едва ли не самая странная и непонятная. Чего хотел этот беспричинный наполеоновец? К чему он стремился, когда остался в городе? Почему – после русских побед – предчувствуя верную кару со стороны русской власти, не последовал за отступлением французской армии? С тех пор, как история 1812 года вышла из фазиса панегирического и перешла в фазис научного изучения, случай архиепископа Варлаама не раз беспокоил любопытство исторических исследователей. Уже 30 лет тому назад пытался разъяснить эту загадку А. Ф. Хойнацкий («Ист.<орический> Вестн.<ик>» 1881). Но, в конце концов, она так и осталась недоумённым пятном на фоне летописи 1812 года. С чего-то человек изменил, с чего-то покаялся. Чего-то искал и ждал, но не нашёл и не дождался. И, не найдя и не дождавшись, оробел, растерялся и пропал. По малым следам, которые он оставил в мемуарах эпохи, видно, что современники этой темы не любили и придерживали язык за зубами, пока она не исчезла, расплывшись в мутных легендах. В старых исторических трудах об эпохе Отечественной войны могилёвские измены тоже тщательно замалчивались. Даже в огромных томах капитальной работы Шильдера об Александре I, принадлежавшей к девяностым годам, нет ни имени Наполеонова архиерея Варлаама Шишацкого, ни хотя бы намёка на то, что угораздило этого архипастыря натворить.

Движение Наполеоновой армии на Смоленск вызвало в последнем панику не сразу. Пребывание в городе государя (9 и 10 июля), ободряющий рескрипт, данный им на имя смоленского еп.<ископа> Иринея, а главное, успокоительные письма главнокомандующего русскою армией ген.<ерала> Барклая де Толли к губернатору и предводителю дворянства задержали начавшееся было бегство обывателей из города до 3-го августа, когда Наполеон остановился уже на ночлег в семи верстах от Смоленска на архиерейской даче «Новый двор». Тогда население хлынуло из Смоленска потопом и впереди всех бегущих оказались губернатор барон Аш и епископ Ириней. «Архиерей велел ключарю Василию Соколову везти вслед за ним и соборную икону Одигитрии. Спрятав в стене собора все драгоценности соборные (золотые и серебряные сосуды), ключарь вынес из храма св. икону и, в сопровождении множества народа, бежавшего из Смоленска, нёс её при зареве отдалённых пожаров до села Цурикова (за 30 верст от города). Семинарское начальство и учителя также разъехались в разные стороны, не приняв никаких мер к сохранению казённого имущества. Семинарская богатая библиотека осталась выброшенною на дворе. Духовенство и монашествующие лица скрылись, куда попало (по большей части уехали в соседние губернии)».

Этот Ириней (Фальковский), известный автор «Православного богословия» на латинском языке, кабинетный учёный, был лишён всякого административного таланта. Человек мягкого характера, робкий, вялый, он, по оставлении города, ухитрился, в бегстве своём, так хорошо исчезнуть, что с того времени (5 августа) до декабря духовенство не знало, где он находится. В виду этого пришлось и по духовному ведомству распорядиться Смоленскою губернией так же «по-соседски», как по гражданскому: бежавшего губернатора барона Аша временно заменили сперва Кологривов из Твери, потом калужский губернатор Павел Никитич Каверин, а бежавшего епископа Иринея – в том же порядке – калужский архиерей Евлампий. Только в первых числах декабря, по ходатайству Каверина через петербургского главнокомандующего Вязмитинова, синод разыскал без вести пропавшего Иринея и потребовал, чтобы он поспешил в свою епархию, в которой, тем временем, уже хозяйничал энергический духовный следователь, типический полицейский в рясе, Феофилакт Рязанский. От последнего мы знаем, как возвращался смоленский пастырь к своему рассеянному и перепуганному стаду. «В Сычевке, – писал он князю Голицыну 11 декабря, – услышал я, что преосвященный Смоленский чрез Тверь проехал на г. Ржев, Тверской губернии, а отсюда пробирается на г. Белый своей паствы, который, как говорят, совершенно уцелел от вторжения неприятельского. Чрез попутчика дал я ему знать, чтоб он непременно повидался со мною, и именно в г. Вязьме, объявленном от Смоленского гражданского губернатора средоточием всех сношений по службе. Впрочем, я недолго пробуду в Вязьме и поспешу в Смоленск. Гражданские чиновники неохотно собираются в Смоленск под предлогом, что от разорения мало там остаётся домов, способных для жительства. Поэтому-то и преосвященный Смоленский разъезжает по границам своей паствы. При свидании не оставлю поставить ему в виду, что начальник не должен находиться вдали от страждущих подчинённых». Но Ириней Феофилакта и гражданского начальства боялся, по-видимому, ещё больше, чем французов. 16-го декабря – уже из Вязьмы – Феофилакт, с некоторым конфузом сообщает Голицыну: «Сегодня оба мы с преосвященным Смоленским отправляемся в Смоленск, только разными путями: я еду чрез Ельну на почтовых, а он опять на Белый на протяжных. Четыре дня пробыли мы в Вязьме и друг друга не видали. П. Н. Каверин пытался увидеться с ним и не допущен под предлогом дорожного утруждения. Авось сойдусь с ним в Смоленске». Неудивительно, что когда архиереи, наконец, съехались, то обозлённый Феофилакт принялся за мягкотелого Иринея вплотную, довёл его угрозами и придирками до нервной болезни и, в конце концов, «съел»: «в июле 1813 г. преосв.<.ященный> Ириней по прошению уволен от управления Смоленскою епархиею и определён на прежнее место коадъютора Киевской митрополии».

Страницы