Чужие рассказы: страница 2 из 3

Опубликовано: 
6 октября 2009

Погорелец  

1948 – 1949 – 1950 годы. Убит Соломон Михоэлс. Арестовано руководство Еврейского антифашистского комитета. Сам комитет распущен. Началась оголтелая кампания против «космополитов», как стали называть евреев, чтобы не употреблять одиозное слово «жиды». Тем не менее в неофициальном порядке им пользуются с удовольствием. Всё еврейское попадает под почти тотальный запрет.  

В эти-то дни, или даже раньше, в одной из типографий по приказу «свыше» был рассыпан набор подготовленной Ильёй Эренбургом и Василием Гроссманом документальной «Чёрной книги», в которой приведены леденящие душу свидетельства о только что свершившейся Катастрофе европейского еврейства, о неслыханных злодействах гитлеровских нацистов и их подручных.  

Прошло много лет. Началась горбачёвская «перестройка». Срываются покровы со многих тайн. И вот, выходит в свет глава, некогда изъятая из текста мемуаров Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь». Как раз та, в которой рассказано о создании «Чёрной книги». Среди тех, кто присылал для неё документы и материалы, Илья Григорьевич назвал имя фронтового журналиста Семёна Улановского.  

Такой человек был в нашем городе, работал в газете «Социалистычна Харкивщына» ответственным секретарём редакции – притом, в достаточно чёрные годы, и я его немного знал. Вот почему, повстречавшись с ним как-то раз в лифте высотного здания Дома печати, я немедленно спросил: не он ли упомянут в воспоминаниях Эренбурга.  

Сеня Улановский (так называли его коллеги) своей внешностью весьма соответствовал встреченной мною где-то фразе: «Человек с физиономией, возбуждающей одну часть населения против другой». На его полном, чрезвычайно еврейском лице заиграла самодовольная улыбка.  

– Да, это я, – ответил он. – Я тогда сильно погорел! (Он очень картавил и потому последнее слово произнёс раскатисто, горлом: «Погоххххел!»)  

Пока лифт спускался, а потом – по пути к троллейбусной остановке, он успел рассказать, как было дело. Сеня Улановский служил в военной многотиражке – уж не помню, какого разряда. Однажды на фронте в его руки попал дневник девочки, пережившей оккупацию. Десяти- или одиннадцатилетняя школьница присутствовала при расстреле евреев. На её глазах убили и подружку-одноклассницу, а вот её самоё не тронули, потому что она не еврейка. Потрясённая девочка писала в своём дневнике: как же это можно – расстреливать людей только за то, что они евреи?!  

Это была не единственная дневниковая запись школьницы – там описывались и другие сцены и ситуации оккупационного быта. Улановский опубликовал странички из дневника в своём «боевом листке». Но рассуждения школьницы по национальному вопросу и упоминания о расстреле евреев – опустил.  

– Вы ж меня понимаете, – говорил он мне как единомышленнику, явно не сомневаясь в моей солидарности. – Мне как ев-ххх-ею казалось неудобным это печатать…  

Но ведь всё-таки он был еврей. И узнав каким-то образом о готовящейся «Чёрной книге», взял да и послал Эренбургу как опубликованный в многотиражке текст, так и оригинал того детского дневника.  

Он получил от Эренбурга ответ – с выражением благодарности, но и с упрёком. Вот этот упрёк и имел в виду Сеня Улановский, признаваясь, что «погохххел». Как же так, писал Илья Григорьевич: вы, взрослый человек, коммунист, не нашли нужным обратить внимание читателя на ту главную и особенно страшную сторону нацизма, которая стала ясна ученице четвёртого класса и так потрясла её?!  

* * *  

Я благодарен случаю, а также откровенности коллеги. Его рассказ добавляет характерный и довольно чёткий штрих к портрету Ильи Эренбурга и к нашему представлению о нём. Ведь, к сожалению, нередки безосновательные спекуляции вокруг его имени, имеющие целью представить его как человека, равнодушного к еврейству, и даже как ярого ассимилятора, верного сталинского прислужника. Так, в тель-авивских «Вестях» был напечатан текст письма Эренбурга Сталину, в котором писатель объяснял мотивы своего отказа подписать инспирированное коммунистическим руководством обращение «деятелей советской науки и культуры», где содержалось требование «защитить евреев от справедливого народного гнева» на «убийц в белых халатах» и для этого выселить в восточные районы страны. С моей точки зрения, письмо Эренбурга Сталину – образец вполне оправданной обстоятельствами лисьей еврейской (в положительном смысле!) хитрости, сближающей автора письма со знаменитыми фейхтвангеровскими героями: Иегудой Ибн-Эзра, Зюссом Оппенгеймером, даже с Иосифом Флавием (как трактовал этот образ Фейхтвангер). Да, в арсенале лукавых еврейских царедворцев была и лесть, и мимикрия, в Эренбурге принятые авторами «Вестей» за чистую монету и толкуемые ими как его низкопоклонство перед тираном. А того они не заметили, что писатель в этом письме умело и безошибочно оперировал догмами «сталинского учения о нациях», чтобы показать самому «вождю народов» внутреннюю противоречивость его национальной политики, её неприемлемость в глазах просвещённой Европы и вызвать сомнение в выполнимости затевавшегося злодейства – депортации евреев в Сибирь и на Дальний Восток. Авторы «Вестей» не заметили и того, что именно так оценил хитрый ход Эренбурга и Вениамин Каверин, также отказавшийся подписать подлую бумагу. И, наконец, они не выделили главного: что ведь и Эренбург ту бумагу НЕ подписал, пойдя на риск накликать на себя гнев самого «хозяина»… Деятельность писателя по разоблачению людоедской политики нацизма в отношении евреев – лишний… нет, вот именно, что не лишний штрих к его нравственной и национальной характеристике.  

Во-вторых, «погорелец» своим рассказом дает нам пищу для самокритичных рассуждений о нашем, еврейском, отношении к собственной истории и собственной национальной судьбе.  

И, наконец, в-третьих, пусть с большим опозданием и хотя бы через посредника (роль которого беру на себя), потрясение ребёнка звериной практикой гитлеризма будет донесено до многих людей. А это как раз тот случай, когда устами младенца глаголет истина.    

 

Крестник маршала Антонеску  

Лишь недавно я узнал, что Михаил Армейцев умер. Это печальное известие придаёт мне, однако, дополнительную уверенность, что своим пересказом его истории я никак ему не наврежу. Правда, он и сам не делал из неё секрета, если так легко мне её рассказал.  

Но прежде чем начать, спешу отметить одно «пикантное» обстоятельство: числясь русским и обладая такой несомненно русской фамилией, Михаил, вместе с тем, по внешности был вылитый еврей. Да притом ещё и прибыл в Харьков из Одессы. Мы познакомились в больнице, но в лицо я знал его и раньше, потому что мы жили в одном и том же доме. Встречая его на улице, я всегда думал о том, как же ему, должно быть, трудно с таким лицом ездить в набитом трамвае или стоять в скандальной очереди за продуктами: чуть что, человеку с еврейской внешностью в наших русско-украинских палестинах приходилось особенно туго. К кому другому – ещё нужно придумывать, за что придраться, а вот если ты похож на еврея, обвинение уже готово: «У, известно какая морда, езжай в свой Израиль – там будешь свои порядки наводить!»  

Вот и в больнице я имел случай наблюдать и слышать, как, с нехорошей ухмылкой поглядывая ему вслед, больные переговаривались между собой:  

– Хм! «Армейцев…» Ну-ну… Это ж надо же ж!  

– И раздобылся ведь фамилией, чёртов Абрам!  

* * *  

…Но не мог же он всем подряд рассказывать то, что поведал мне в тошной обстановке бывшего холерного барака, где много лет находилась эта харьковская больница:  

– Я – подкидыш, – признался мой новый знакомый. – Меня обнаружил на крыльце детского дома в Одессе служивший там дворник, когда вышел рано утром из своей каморки убирать улицу. По фамилии дворника меня и зарегистрировали – так часто делали. Но кто были мои родители, почему я был подброшен – так и осталось неизвестным.  

Дело было в середине 30-х годов. Конечно, и тогда случались банальные семейно-бытовые драмы, любовный обман. Но, возможно, на этот раз дело было совсем в другом: начинался Большой Террор 1937 года, и множество людей угодило в кровавую сталинскую мясорубку. Иногда, зная, что им предстоит, любящие родители проявляли доступную им заботу о детях: было известно, что детей арестованных «врагов народа» определяют в специальные детдома с особенно строгим режимом… Так уж пусть лучше попадут в обычный детдом…  

Так или иначе, а мальчик рос – и был, как он сам выразился, «очень хорошеньким», причём типично еврейские приметы на его лице ещё не проступили. Бездетная заведующая детдомом даже взяла его в свою семью. Но – не усыновила… И когда немцы захватили Одессу, вернула в общую приютскую массу.  

С оккупацией города начались для детей нелёгкие дни. О них фактически некому стало заботиться, ребятишки неделями и месяцами ходили немытые, обовшивели, обросли, обносились – и в таком виде ежедневно шныряли по городу: побирались и воровали.  

Известно, что Одесса была на какое-то время пристёгнута к Румынии и даже переименована в «город Антонеску». На торжества, посвящённые этому событию, прибыл сам румынский маршал. В процессе подготовки к его приезду, детский дом, в котором жил Миша Армейцев, вдруг приобрёл, по воле оккупационного начальства, весьма видную роль. Детей собрали, помыли в бане, очистили от паразитов, одели во всё нарядное и выстроили возле дома. Под музыку оркестра подкатило несколько машин и две молдаванских «каруцы» (это слово употребил сам рассказчик, и я понял, что речь идёт о подводах), в каждой из которых был какой-то груз, накрытый рогожами или мешковиной. Из одной машины вышел сам Йон Антонеску, из других – его многочисленная свита, в том числе – попы и кинооператоры. Тут же была установлена импровизированная купель, и начался обряд крещения «большевистских нехристей». Попы громко молились, кадили, брызгали святой водой, после чего маршал обошёл детские ряды, щедро оделяя своих крестников конфетами из «каруц». Наконец, действо кончилось, киношники свернули аппаратуру, попы собрали свои святые шмотки… Все, включая диктатора, уселись в машины и укатили восвояси. А дети продолжили прежнюю – нищую, убогую и вшивую – приютскую беспризорную жизнь.  

Те, кто уцелел, дождались прихода Советской Армии. Жизнь постепенно наладилась. И даже был организован в детдоме духовой оркестр. О еврейских детях Одессы, в связи с их усиленными занятиями музыкой, рассказывают чудеса – часто не без иронии по адресу их родителей, уверенных, что родили вундеркиндов. Даже Бабель не избежал этой темы, вспоминая, как сам убегал вместо музыкальной школы на пляж и зарывал там футляр со скрипкой в песок. У Миши Армейцева родителей не было. А тяга к музыке проснулась чрезвычайная. Проверили его данные – и установили «полное отсутствие музыкального слуха». Но мальчик буквально бредил музыкой, и однажды его застал руководитель «духового» кружка за странным занятием: Миша ласково гладил один из инструментов и при этом говорил ему что-то ужасно нежное. Учитель взялся обучать Мишу игре на трубе. И вскоре тот стал показывать незаурядную одарённость. Оказалось, музыкальность в нём жила, но как бы дремала: такое бывает.  

По достижении 16-ти лет детдомовцы выходят в большой мир, становятся самостоятельными людьми, приобретают профессии, начинают работать. Но Мишу оставили в детдоме, определив в знаменитую школу имени Столярского – того знаменитого народного педагога, который говорил об этом учебном заведении: «Школа имени мене». Потом Армейцев (правда, не с первого раза: помешал «проклятый» еврейский облик) поступил в консерваторию, окончил её по классу гобоя – и много лет работал гобоистом в Харьковском симфоническом оркестре. Один из местных композиторов написал концерт для гобоя с оркестром. Я слышал это произведение по харьковскому радио: «Партию гобоя исполняет Михаил Армейцев», – объявил диктор.  

  

Роковой портрет  

В 1948 году умер Жданов – правая рука Сталина по вопросам идеологии, особенно же – литературы и искусства. Редактор одной из районных газет, поместив на первой странице траурное сообщение ТАСС (Телеграфного Агентства Советского Союза), поставил под ним клише его портрета из запаса и заключил всё вместе, как положено, в чёрную рамку: у рачительного газетчика на любой случай – торжества ли, тризны ли – всегда были наготове фотографии вождей!  

Газета вышла в свет, тираж разошёлся по адресам… И тут лишь выяснилось: на первой полосе, в окружении траурной каймы, красуется портрет не усопшего Андрея Александровича Жданова, а живёхонького Андрея Андреевича Андреева – тоже члена политбюро. То ли (вот уж не помню) Николая Михайловича Шверника – тоже члена политбюро!  

Дело в том, что у них на троих, если не очень всматриваться, была одна физиономия: широкая, полная, с маленькими усиками. Да и одевались все трое (возможно, в подражание общему «Хозяину») в одинаковые, как униформа, френчи – «сталинки»…  

Редактор немедленно был снят с работы, исключён из партии – и хорошо ещё, если не посадили…  

…Эта история рассказана мне кем-то из коллег-журналистов.   

 

Консультация  

Абрам Моисеевич Иткин на харьковском облрадио в 60-е годы был одним из ведущих редакторов. Много возился с внештатными авторами, вёл семинары для редакторов фабрично-заводского радиовещания. После одного такого семинара однажды поделился со мной и ещё одной участницей – нашей с ним соплеменницей Любой Львовой – вот какой историей.  

– Во время войны, на фронте, я редактировал одну из дивизионных многотиражек в 18-й армии, где начальником политотдела был Брежнев. Мне он приходился, таким образом, прямым начальником. Бывало, обращался с разными поручениями: составить докладную в политуправление фронта, написать листовку, а то и статью… Он это называл: «Хочу посоветоваться». После войны Леонид Ильич стал первым секретарём Запорожского, потом – Днепропетровского обкомов партии. А я возглавил редакцию областной газеты «Социалистычна Харкивщына». Бывший начальник меня не забывал – иногда звонил и, по старой памяти, «просил совета» по какому-нибудь идеологическому вопросу.  

В 1948 году вдруг появляется в «Правде» печально знаменитая статья «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». То был сигнал к злостной травле «беспачпортных бродяг в человечестве», «юродствующих космополитов», «иванов, не помнящих родства» – но на самом деле не иванов, а – абрамов. Верить этому не хотелось, но приходилось: после русских или украинских псевдонимов критикуемых деятелей культуры почти всегда указывались их еврейские имена, отчества, фамилии. Ну, вы же и сами всё это помните…  

Сгустились тучи и надо мной. Газету и теперь не принято подписывать псевдонимом – в конце каждого номера нашей «Соцки» было написано: «Редактор – А. Иткин». И все кругом знали, что я – Абрам Моисеевич… Тут и скобок раскрывать не надо. Но печатались в областных газетах и критики Жаданов (на самом деле Лёва Лифшиц), Морской (тоже «в скобках» еврей), Борис Львович Милявский… И даже обладатель такой великолепной вывески, как Григорий Михайлович Гельфандбейн: не фамилия, а краткая еврейская энциклопедия! Им всем немедленно приклеили ярлыки. Жаданова с Морским упрятали в тюрьму (где Морской вскоре умер), Милявский спасся бегством куда-то за Урал, Гельфандбейна выгнали из Союза писателей и разжаловали из критиков в книгоноши… Редакторское кресло подо мной зашаталось.  

И вот в один из этих мутных дней в моём кабинете раздался междугородный звонок.  

– Абрам Мойсеич? – спрашивает женский голос. – Говорит личный секретарь товарища Брежнева. Леонид Ильич хочет с вами посоветоваться. Он просит вас подготовить свои соображения по такому вопросу: сейчас началась важная политическая кампания по борьбе с безродным космополитизмом. Так вот: как её проводить? По каким направлениям? В каких формах? Набросайте ваши предложения, а я вас завтра утром с ним соединю.  

(…Абрам Моисеевич втянул голову в плечи, комически изображая озадаченность и испуг, и продолжил свой рассказ):  

– Но на завтрашнее утро я уже не был редактором газеты. Меня сняли с этой видной работы – и определили в тихое место: на радио. В то время по радио редко называли имена авторов передач, а уж тем более – редакторов. Меня же определили на рядовую работу, и как «Абрам» я вообще перестал где-либо мелькать и кому-либо бросаться в глаза. Хорошо ещё, что туда не поместили! – Рассказчик скосил весёлые глаза в сторону окна: как раз напротив радиокомитета, через дорогу, на той же Чернышевской улице помещалась «внутренняя тюрьма» нашей областной «лубянки».  

– Ну, а как же с вашей «консультацией»? – спросили мы с Любой. – Дали вы её всё-таки Леониду Ильичу?  

– Думаю, он на другой день узнал о перемене в моей судьбе – и понял, наконец, как надо бороться с космополитами, – ответил Иткин. – Во всяком случае, на радио он мне уже не звонил. А в Запорожье и Днепропетровске против «безродных бродяг» боролись точно так же, как в Харькове или Москве. Так что консультантом стал для него если не я сам, то случившаяся со мною история. Да ведь и не только со мной…   

 

Опровержение  

Зиновий Ясниковский – бригадир сборщиков тепловозных дизелей, его бригаде, одной из первых на нашем заводе, было присвоено звание коллектива коммунистического труда. Это – огромный, плечистый еврей с добродушным лицом, над которым господствует большой крючковатый нос. Хитрая улыбка, весёлые лучистые глаза, широкие натруженные ладони – вот Ясниковский.  

Мы встречаемся где-то в закоулке их шумного цеха. На дворе – 1967 год или, может, начало следующего. Только что Москва показала по телевидению выступление деятелей советской науки, культуры и литературы – представителей советских граждан еврейской национальности. Они дружно опровергли «легенду об антисемитизме в СССР» и высказали бурное негодование по поводу провокационного заявления Голды Меир или ещё кого-то из руководителей Израиля, объявивших о том, что советских евреев, как и любых других, готовы принять в этой стране и предоставить им гражданство. Аркадий Исаакович Райкин, скорбно глядя в камеру своими печальными семитскими глазами, почти молчаливо протестовал против столь нелепого и необоснованного приглашения. Актриса Элина Быстрицкая недоуменно пожимала красивыми плечами: мол, как так можно?! Генерал Драгунский, дважды Герой, в третий раз героем стать не пожелал – резко отмежевался от сионизма-экспансионизма. Помню, мой приятель-художник, тоже еврей, человек аполитичный, но язвительный, назвал всю эту компанию «группой дрессированных жидов». Как бы кто из нас тогда ни относился к идее бегства из СССР, но смотреть на экран было неловко и конфузно.  

Вскоре власти такую же группу организовали и у нас в Харькове. В одном из залов собралась городская общественность. Перед нею выступили еврей-учёный, еврей-артист, еврей-художник, еврей-рабочий… В качестве рабочего был приглашён Ясниковский.  

– Я сказал им так, – говорил Зиновий, держа меня за пуговицу. – «Расскажу вам, товарищи, об антисемитизме в нашем цехе. Однажды я тяжко заболел. Когда вышел после болезни на работу, ко мне подошёл председатель цехкома, щирый украинец. “Ясниковский, – сказал он, – я снимаю тебя с работы. Вот тебе путёвка на курорт, бесплатная. Езжай немедленно и, пока не выздоровеешь окончательно, на работу не выходи: не пущу!” – Вот как поступил со мной, дорогие товарищи, этот «антисемит»! И я таки да вынужден был поехать лечиться, и я таки да вылечился!» Все меня слушали и были довольны, так аплодировали…  

Он отпустил мою пуговицу, тронул за плечо, улыбнулся лукавой своей улыбкой и доверительно произнёс:  

– Между нами говоря, он таки да антисемит, этот Боженко. Если б мог, он бы меня зажарил на сале. Но я им нужен здоровый – я им делаю план. Но я же этого рассказать не мог – меня бы не так поняли…  

И снова ухватив меня за пуговицу, поблескивая живыми глазками, понизив голос до «секретного» уровня, он проникновенно сказал:  

– Слушайте, но как вам это понравится: вот наши дали там этим «газлоним» – этим бандитам арабам, – аж земля затрещала!!!  

…Его речь на встрече общественности по поводу провокации сионистов Израиля вошла в брошюру, изданную в Харькове по материалам того собрания.  

Моя пуговица все эти годы надёжно хранила тайну нашего разговора.  

 

Вмуровано в гранит  

Этот сюжет был преподнесён мне как истинная правда, а на поверку оказался буйной выдумкой рассказчика. Уже после того как я опубликовал «чужой рассказ» в одной из русских газет Израиля, телевизионная передача из Москвы засвидетельствовала, что дело обстояло совсем иначе. Но мне показалось уместным не исключать рассказ из данного цикла: пусть он останется здесь как некий «апокриф», который, несмотря на разгул фантазии рассказчика, своеобразно иллюстрирует пережитую, но ещё не вполне изжитую эпоху.  

* * *  

В 1961 году на Двадцатом съезде Коммунистической партии Советского Союза, было принято сенсационное решение: за многочисленные нарушения Иосифом Сталиным «ленинских норм» и «социалистической законности» удалить его забальзамированный труп из Мавзолея на Красной площади и закопать в землю у Кремлёвской стены.  

Вынести мумию из гробницы и упрятать в вырытую рядышком яму – на это много времени не требуется. Но, помню, люди удивлялись: как удалось за одну ночь вернуть фасаду Мавзолея прежний вид? Ведь прежде чем Ленину «подложили свинью» (как, оглянувшись по сторонам, выражались тогда вольнодумцы), на венчающей вход в Мавзолей гранитной плите красовалась высеченная в камине золоченая надпись:  

Л Е Н И Н  

Потом, когда покойников стало двое, удвоилась и надпись:  

Л Е Н И Н

С Т А Л И Н  

Но не просто поместили второе имя под первым, а потеснили верхнюю фамилию, подвинули выше, а уж под нею высекли вторую. Ясно, что и вся поверхность камня – новая, что с этим хорошо повозились. Одной ночи на такое не хватит. Но тогда перед новым открытием Мавзолея прошло много дней, а вот теперь – как же успели, за одну-то ночь, снова плиту поменять?  

Не скажу, чтобы кто-то над этим долго раздумывал, но вопросы были. А вот ответов, как и зачастую в те времена, не было вовсе.  

Прошло много лет, и случай вывел меня на человека, который знал и поведал разгадку той маленькой, но примечательной тайны. В дружеском застолье у приятелей я познакомился с доцентом Харьковского автодорожного института Леоном Барацом. Узнав, что я журналист, он с улыбкой сообщил:  

– А я тоже, знаете ли, не чужд публицистике. Вам не приходилось читать такую книгу: «Главная площадь страны»? Там напечатан целый мой рассказ!  

Тут же хозяева извлекли из шкафа и показали нам эту красиво изданную книгу, с дарственной надписью гостя. В главе, посвящённой истории строительства Мавзолея, рассказывалось о том, как он, в то время молодой прораб-дорожник, выполнил «почётное задание»: организовал и осуществил транспортировку огромного гранитного монолита, предназначенного увенчать вход в здание усыпальницы. Глыба была добыта в карьере где-то, кажется, в Черниговской или Житомирской области, обтёсана и даже, может быть, отполирована на месте, после чего её предстояло со всеми предосторожностями доставить по грунтовой дороге на тогдашнем несовершенном гужевом транспорте – «грабарках» (телегах), запряжённых крестьянскими лошадьми, к железнодорожной станции, находившейся от карьера на расстоянии в десятки километров. Весьма занимателен был рассказ бывшего прораба о том, как удалось без приключений миновать хлипкий мостик через какой-то местный ручеёк (он очень боялся, что подводы провалятся), как «почётный» груз перегрузили на железнодорожную платформу… Однако ведь у нас речь не об этом, а о том маленьком секрете, который в книге не мог быть тогда напечатан. А сам Барац, к сожалению, вскоре умер, и получается, что я, может быть, первый, кто эту «великую тайну» теперь с его слов раскрывает.  

– Два имени: ЛЕНИН и СТАЛИН – были нанесены в 1953 году на обратную поверхность того же монолита, – весело и даже торжествующе поблескивая глазами, рассказывал Барац. – Когда же понадобилось срочно вернуть глыбе status quo, её просто перевернули на 180 градусов обратно!  

…Так что имя Сталина, вместе с именем его учителя и – в течение десятка лет – сомогильника, оказалось теперь вмурованным в гранитную плоть московского зиккурата. И посейчас остаётся там! Не правда ли, зловещий символ?  

Ведь камушек-то ещё по-всякому можно повернуть…  

* * *  

Нет, как ни крути нынче тот «камушек», на мавзолей он уже не вернётся. В одном из репортажей одной из московских телевизионных программ монолит был показан лежащим на какой-то из московских же свалок. Двухэтажная надпись «Ленин Сталин» была на месте. Рассказ Леона Бараца оказался, мягко говоря, неточным… Скорее всего, дубликат этого камня подготовили и одинокое имя Ленина высекли задолго до ХХII съезда… Но в таком случае получается, что и акция удаления мумии Сталина и предание её земле не были результатом политического экспромта, спонтанного предложения старой большевички – делегатки съезда, а готовились расчетливо и загодя.  

Однако вот аналогичный в чём-то сюжет, правдивость которого я могу засвидетельствовать лично. Начальник цеха связи на харьковском заводе имени Малышева Евгений Антонович Семененко, сидя в своём маленьком кабинете и развивая тему какого-то нашего с ним откровенного разговора, показал на висевший над ним портрет тогдашнего «первого в стране человека» – Л. И. Брежнева:  

– Вот под этим портретом, знаете ли, Хрущёв. А под ним – Маленков. А под Маленковым – Сталин…

Вот это да! Слоёный пирог истории!

Страницы